Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:25 

Что происходит?

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Не пойму... я раздражён... на себя... на тех, кто не может нормально сформулировать свои мысли, просто и чётко сказать о том, что ему нужно, я странно злой... нужно как-то отвлечься...
не понимаю, что я сделал не так... холод и безразличие...
я сказал то чего от меня не ждали?
Но я высказал свою точку зрения... понимаю, трудно сейчас... потому и злюсь на себя... что хочу ... не важно
Просто продолжу делать что делал идя по жизни вперёд.
Хаос разорви. ужасно много в последнее время проблем связанных с собой. с собственными ощущениями.
Делаю только то что хочется, а не то что нужно. Бросаю дела и занимаюь своим мирком.
Хаос... вновь думаю о том, что лучше бы я стал военным и отметаю эту мысль, это в прошлом. вообще нужно как можно сильнее забыть о прошлом.
Но чтов настоящем, бредовые мысли, мысли о том, что хотелось бы сейчас. Мысли, которые из прошлого.
Хаос... *улыбнулся*
за окном целый день серо,
сыпет снежок,
а у меня на душе тепло,
дует ветерок.

Мысли сыпятся в отвал,
голова пуста.
Я б стихи свои порвал,
только нет листа.

Эти строки есть в сети,
интернет есть зло.
Правда хочется войти,
В сетку всё равно.

Ветер кружит с неба пыль,
падает на плечи.
пусть что было, будет быль,
остальное свечи.

пусть горят они на зло,
Ветру и невзгоде.
Знаю, будет хорошо,
при любой погоде.

17:51 

тот кто уходит в ночь.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Мы прощаемся, что бы встретиться вновь,
Мы уходим, что бы вернуться назад.
Только не гаси маячок,
Он будет вести сквозь мрак.
Мы остаёмся здесь,
А кто-то идёт туда.
Он скроется в тумане весь,
А мы останемся в солнца лучах.
Ты не грсути, не вышел срок,
И вернётся друг навсегда.
Подожди, просто он ушёл.
Что бы найти в далеке себя.

*Верс читал тихо, подходя к окну и смотря в ночное небо*

Звёзды укажут путь,
А луна осветит его.
Тот кто ушёл в ночь,
Вернётся к нам ясным днём.

00:50 

улыбнись

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Ты просила меня улыбнуться,
Я сказал не проси, пожалей.
Ты просила меня улыбнуться,
Что бы стало нам веселей.

Ты просила меня улыбнуться,
Заставляя смеяться и жить.
Ты просила меня улыбнуться,
Что б друзьями хорошими быть.

ты просила меня улыбнуться,
вдруг спросила: Что нужно тебе?
Я сказал: "Я хочу что бы ты улыбнулась".
так и стало на свете светлей.

23:14 

Прости...

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Я остаюсь для вас в тени,
Простите, мы не свидимся уж боле.
И сердце, что терзается от боли,
Умолкнет…

Я уйду совсем,
Терзаемый сомненьем в божьей воле,
Вы будете всё ждать, и вот забудете уж в скорее.
Но не вернусь…

Прости…
Хотя прощенье ныне уж не в моде.
Да и с тобою мы совсем не в ссоре.
А я скажу: «Прости».

11:23 

Когда шумит гроза.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Жизнь свою проживая на свете,
Мы идём по пути неизведанных сил.
Ты скажи мне родной человек,
Ну зачем столько боли и гнева.

Я послушал тебя, ты права, но почти,
Умоляю, не нужно пытаться спасти от беды.
Я её сам призвал, я сломался, я лёг,
Как на ринге боец, проигравший свой бой.

Я послушал тебя, но не смог изменить,
То, что сделал, увы, это сделано мною.
Ты прости, но увы, я уже не боец,
Во мне сила вдруг стала лишь болью.

Я ложусь на кровать, закрывая глаза,
Сердце болью пронзённое ноет.
Но я просто усну, что бы где-то в мечтах,
Уповать на кончину в бушующем море.

О гроза, словно ласковый голос любви,
Я стою под дождём и любуюсь тобою.
Ты всегда для меня оставалась родной,
Я иду к тебе, вечное счастье и горе.

17:47 

так я прощался в аське

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
дело было вечером, на работе делать было... ага счз, как же нечего, дел была куча, вот только руки не хотят делать дело... ужас нафиг. Но, но сказав что мне пора, я выдал следующее.

пить или не пить, вот в чём вопрос,
достойно ль умиленья,
пивка глоток отдельный,
на сон грядущий сделать хоть бы раз?
Не знаю я...
Но труден выбор этот,
И верное решенье чтоб принять,
Мне нужно выпить, и поспать

11:43 

~237~ кое что другое...

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
- Ты кто? Ангел?
- Нет. – И лёгкая, добрая улыбка отражается в голубых глазах.
- Бес? – Вновь наивно-доверчивый, но теперь чуть обеспокоенный голос.
- Нет. – С лёгкой иронией и теплотой, что успокаивает вдруг появившуюся тревогу.
- Но кто ты? Ты такая… - и тишина повисает в воздухе, и слышно как стучится маленькое сердце.
- Какая? – Чуть склонённая голова и длинный, неестественно огненный, локон вьющихся волос спадает вперёд, закрывая левую сторону лица.
- Не знаю, правда, не знаю. Таких не бывает. – Улыбка на бледно-розовых губах кажется такой робкой.
- А может, меня и нет вовсе? – Тонкие пальцы левой руки убирают назад непослушный локон, выделяясь контрастом белой кожи на фоне пылающих волос.
- Нет? Но как же это? – Недоумевающий взгляд и сильно заметное удивление в голосе.
- А может, я тебе всего лишь привиделась? Может, ты спишь? – Ласковый голос звучал словно песня, а к маленькому носику прикоснулся указательный палец, на миг, и был убран. – Динь. И ты видишь этот сон.
- Нееет. – И звонкий смех разносится по комнате, наполняя тишину чем-то радужным и веселым.
- Почему? Разве я не похожа на сон? – Оборот вокруг оси, и лёгкое длинное белое платье, словно у сказочной феи, переливается в свете ночника искрами, осыпающимися на пол.
- Ты похожа на волшебницу, как в сказках, добрую и прекрасную. – Печальный вздох и столь же печальная улыбка, над краешком одеяла.
- Почему ты загрустил? – Лёгкое удивление и тёплая ладонь поправляет чёлку на лбу, скользя затем по щеке.
- Потому что если ты сон, значит, ты скоро исчезнешь. – Чуть подрагивают веки прикрытых глаз, и прохладная маленькая ладошка прикасается к белоснежной руке девушки. – Но ты не сон, во сне не чувствуешь тепла, а твои прикосновения согревают.
- А тебе холодно малыш? – Белые ладони заключили меж собой маленькие ладошки, сквозь которые потекло тепло.
- Сейчас, пока ты рядом, нет. – Взгляд полный благодарности и нежности устремился в зелёные глаза девушки, сияя вместе с улыбкой.
- Но придёт время, и мне нужно будет уйти. – Тихий, ласковый голос и всё столь же тёплый взгляд.
- Жалко, что сказки всегда кончаются. Мама говорила, что когда-нибудь, я встречу фею, и она исполнит моё желание. – Взгляд полный надежды утонул в глубине зелёных глаз.
- А чего бы ты хотел, ангел? – Белая ладонь лежала на груди, где билось маленькое, но с огромной добротой, сердце.
- Я бы пожелал, что бы все были счастливы, что бы мама улыбалась, что бы… - Восторженный голос утихал, а веки медленно опускались.
- Спи, и пусть тебе приснятся красивые чудесные детские сны. – Заботливые руки осторожно поправили одеяло, и что-то тёплое опустилось на постель огненным покрывалом, осыпаясь словно звездопад.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и тихими шуршащими шагами, в комнату вошли. Вздох, в котором слышалось успокоение и радость, растаял в тишине.

- Ты посмотри на него, я никогда не видела его таким счастливым, он же улыбается. – Тихий, шепчущий голос, в котором слышится дрожь.
- Ну, тише, не плач, что ты. Не разбуди, пойдём, пусть он наконец-то поспит нормально. Да и ты тоже. – Тёплые руки ласково обняли женщину за плечи, и тихий щелчок ночника погрузил комнату в тёплую темноту.
- Он же с трёх лет почти не спал, а сейчас спит, он спит и улыбается, и не кашляет. – Слёзы счастья текли по щекам, впитываясь в рубашку мужчины.
- Я видел, а ещё я вижу, что ты улыбаешься и счастлива, вижу даже сквозь эти слёзы. – Взгляд в заплаканные глаза, взгляд, еле сдерживающий слёзы, счастливый и радостный.

А за окном шёл дождик, лёгкий, шуршащий по листве и асфальту, земле и крышам домов, постукивающий по подоконникам. Тёплый, на удивление тёплый, в это время года, когда деревья одевают пламенеющий наряд, окрашивая город в яркие цвета костров природы. А в доме напротив, горело одинокое окошко, в котором стоял высокий пожилой человек, и глядел куда-то в темноту города. А перед ним на подоконнике, сидела рыжая кошка, с изумрудно-зелёными глазами. Человек тихонько погладил кошку, и, почесав ей за ушком, с лёгкой грустью опустился в кресло стоящее возле окна. Кошка, потянувшись, перепрыгнула на колени к мужчине и, устроившись поудобнее, заурчала, подставляя под шершавую ладонь голову.
- Да малыш, к сожалению, невозможно сделать всех счастливыми, но твоё доброе сердце, достойно того, что бы твои близкие были счастливы. Будь же и ты счастлив.

11:34 

202.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Он сидел и смотрел,
В пустой мир за окном.
И хотел и не мог,
Стать у птицы крылом.

Он чего-то хотел,
Сам не зная чего.
Он хотел, что бы сделал,
Кто-то всё за него.

Он хотел закричать,
Но молчал в тишине.
И печаль отразилась,
На весёлом лице.

Мир ему показался,
Частью светлой души.
Когда кто-то сказал:
"Ты не стой на пути".

Он открыто шагнул,
На сверкнувшую сталь.
Улыбнувшись, убил,
Он мечтал, тот мешал.

Он не мог просто жить,
Оставаясь собой.
Ему хотелось любить,
Продолжая свой бой.

Каждый шаг уводил,
В незнакомую боль.
Познавая в грозу,
Слёзы горькую соль.

Но опять этот крик,
Оставался в груди.
Тишина безопасней,
На тернистом пути.

Даже в миг наслажденья,
Он молчал и грустил.
Он боролся и жил,
Он просто любил.




14:37 

182.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
обещал не деприть... и это не депра, просто мысли. остальное пустяки)))

Стереть бы память о себе,
Но знаешь, не сотрёшь.
Осталось только умереть,
Но знаешь, не умрёшь.


Вот так вот))) просто ночью написал... встал и написал. Как говориться? В Багдаде всё спокойно. Салют всем. Улыбайтесь почаще.

13:03 

147.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Как любил одну девчонку, ни кому не говорил.
Просто он любил и верил, лишь её одну любил.
Сочинял стихи и песни, пел среди друзей,
Только ей. Лишь только ей.

Тополя, тополя, тополя.
Пухом белым укрыта земля,
А девчонка всегда лишь смеялась, она
Говорила что всё ерунда, ерунда.
А девчонка всегда лишь смеялась, она
Говорила что всё ерунда.

Как-то вечером дождливым, он спешил к себе домой.
Вдруг увидел как девчонку, обнимал пацан другой.
Поздоровался чуть слышно, и глаза отвёл.
Вечером с гитарой больше, больше не пришёл.

Тополя, тополя, тополя.
Пухом белым укрыта земля,
А девчонка, уже не смеялась она,
Все слова его вдруг поняла, поняла.
А девчонка, уже не смеялась она,
Все слова его вдруг поняла.

Каждый вечер ожидала, думала о нём.
Через месяц лишь узнала, что призвался он.
Вдруг письмо пришло с границы, и она прочла,
Всё что не успел сказать он, а в конце слова:

«Тополя, тополя, тополя.
Целовал он тебя, а не я.
Этот пух тополиный, глаза мне открыл.
Признаюсь, я любил, я любил.
Этот пух тополиный, глаза мне открыл.
Признаюсь, я любил, я любил». (с)


Парень отложил гитару и, улыбнувшись, прикрыл глаза. В тихом ночном небе переливались звёзды и светила полная луна. Тихая трель сверчков умолкала вдали, потрескивал костёр, журчал где-то рядом ручей.
- Сыграй ещё что-нибудь.
Голос прозвучал странно тихо в этот момент и парень, открыв глаза, посмотрел на Анжелику, девушку Павла, что сидела сейчас рядом с ним. Павел, обнимая её за плечи, прижимал к себе, тихонько прикоснулся к её виску губами и что-то прошептал на ухо. Анжелика, улыбнувшись, посмотрела на него и ткнула в плечо кулачком.
- Ну тебя. Вечно ты со своими приколами. – Она вновь перевела взгляд на игравшего парня. – Сыграй что-нибудь ещё.
Она его не знала, вернее, познакомилась впервые здесь, на берегу моря, когда своей компанией они приехали отдыхать. С Павлом Анжелика встречалась всего полгода, но по разговорам друзей, это могло перерасти в свадьбу.
- А вы хотите, что бы я спел, или сыграл? – Он встал и подошёл к костру, протягивая к нему свои руки, они казались светящимися в темноте, словно горят.
- А можно сыграть так, что будет казаться, словно это не музыка, а песня? – Анжелика смотрела на его руки и думала, что он может, если захочет.
- Можно, но у меня это не получается. – Он улыбнулся и, сев на своё место, взял в руки гитару.
Тонкий, нежный протяжный звон первой струны, уносился куда-то ввысь, вот следом за ним сорвался низкий, басовый голос шестой, уносясь в темноту леса. Мелодия начинала расплываться по поляне, разлетаясь в разные стороны, низкими и высокими нотами, мягкими и нежными, кажущимися звуками ручья и ветра, шелестом листвы и звоном дождя. Он играл? Нет, скорее он просто думал, думал через струны, думал о чём-то необычном, играл не только руками, но и душой. И казалось, что ещё миг, и природа будет подпевать ему. Когда он завершал, и мелодия становилась всё тише и тише, костёр словно зачарованный слушатель замер, языки пламени притихли, и стоило погаснуть последнему аккорду, как он вновь стал жить своей жизнью.
Кто-то неловко сделал шаг, и под ногой треснула ветка, словно пробудила от чего-то необычного всех слушателей.
- А… - Анжелика что-то хотела сказать, но не решилась.
- Никит, слушай, ты лучше бы сыграл что-нибудь, где можно проорать и оторваться. – Александр подошёл к нему с бутылкой водки и наполнил стаканчик. Затем разлил по всем.
- Ты же знаешь, что у меня репертуар очень ограниченный. – Поднимая свой стаканчик, ответил Никита.
- Знаю. Сначала давайте выпьем. Ну, за встречу, за то что собрались уже пили, а вот за то, что Ник вернулся из армии, мы ещё не пили. Два года прошло, для него, скорее всего, проползли, – он посмотрел на Никиту и пожал плечами.- Я то не служил, мне и сборов хватило. Вот он снова с нами, в нашей компании, надеюсь, что мы так и будем собираться, традиции нельзя забывать, как нельзя забывать и друзей. Выпьем за…
- Хватит что ли, короче, пора фестивалить, а он всё филармонит. – Славка не любил долго ждать, если разлили. – В общем, за тебя Никит, за то, что вернулся, хоть и другим.
Все выпили, поддержав тост, а вот Никита сидел и не пил, он смотрел на Вячеслава и как-то всё не решался выпить. Похоже, слова его застали врасплох, он хоть и понимал, что в чём-то его друг был прав, но всё же. Но вот он, тряхнув головой, выпил свою порцию горячительного напитка.
- Славян, а что, это так заметно? – Никита спросил Вячеслава только через пару часов, когда уже многие успели набраться, когда пошли пляски под гитару, когда на часах было уже около двенадцати ночи.
- Что заметно? – Без всякого удивления, но с заплетающимся языком, спросил Слава.
- Ну что я другой. Ты так сказал недавно.
- Я? – вот сейчас появилось немного ощущения, что он удивился.
- Ну да, не я же. – Никита начал понимать, что от Вячеслава не дождёшься больше ничего, кроме как вопросов. – Ладно, давай споём «нашу» что ли.
Вячеслав закивал и, хлопнув по плечу Никиты, поднялся, покачиваясь, прошёл к палатке, вынул ещё одну бутылку водки и вернулся к костру. Через пару минут была выпита ещё одна порция «зелёного змия» и Никита взял гитару. Он оглядел всех, кто был у костра, медленно переводя взгляд с одного на другого. Анжелика и Пашка сидели вновь вместе, обнявшись и что-то шепча друг другу. Славка сидел в ожидании песни, его девчонка Ирина сидела рядом на бревне, что-то ворча ему на ухо, Лёшка по другую сторону костра устроился на бревне, а на его коленях его девчонка Наташа. Сашка подбрасывал в костёр ветки, а Вовка подтаскивал ближе к огню толстые поленья. Татьяна и Вика о чём-то болтали и смеялись. Андрей стоял у костра и держал стаканчик с водкой, и другой с газировкой для запивки, покачиваясь и уставившись куда-то в одну точку. Одно объединяло всех, все были уже навеселе. Но вот взгляд Никиты остановился на девушке, что сидела чуть в стороне, ближе к палаткам. Ему показалось странным, что он не знает её имени, похоже их не познакомили, или он просто забыл её имя. Хотя это было бы странным. Для себя он решил, что просто она приехала чуть позже, когда он ходил за дровами, а потом просто его забыли представить ей. Но он заиграл, как он сказал, «нашу» песню, его и Вячеслава.

Невесте графа де Ля Фер всего шестнадцать лет,
Таких изысканных манер, во всём Провансе нет.
И дивный взор, и кроткий нрав,
И от любви как пьяный граф.

Есть в графском парке чёрный пруд,
Там лилии цветут,
Там лилии цветут,
Цветут.

Невеста графа де Ля Фер становится женой,
И в честь графине де Ля Фер затравлен зверь лесной.
Охота в лес, трубят рога,
Супруги мчат к руке рука.

Есть в графском парке чёрный пруд,
Там лилии цветут,
Там лилии цветут,
Цветут.

Но что с женой, помилуй Бог, конь рухнул сгоряча,
Граф что б облегчить ей вздох рвёт ткань с её плеча.
И платье с плеч ползёт само,
А на плече горит клеймо.

Палач то был мастак и вот,
Там лилия цветёт.
Там лилия цветёт.
Цветёт.

- Что ж граф, не муж и не вдовец, обоих в омут, и конец. – Говорил Никита, подражая интонации Атоса.

Есть в графском парке чёрный пруд,
Там лилии цветут,
Там лилии цветут,
Цветут.(с)

Славка подпевал, как и всегда стараясь вместе с Никитой вытягивать нужные слова. Ему всегда нравилась эта песня, и никогда не забывал про неё. Он потянулся к Никите и, раздавив чей-то стаканчик, даже не обратив на это внимание, взял друга за руку и негромко сказал.
- Там лилии цветут. Спасибо. – Он был уже достаточно сильно заправлен крепким горячительным напитком, но останавливаться пока не собирался.
- Я же говорю «наша». – С улыбкой ответил ему Никита. – А теперь…
И он заиграл Гражданскую оборону «Это знает моя свобода». Тут уж и Славка и Лёха и Андрюха орали её, даже кто-то из девчонок. Но они действительно орали её, отрывались, как говориться. Потом было «Солнышко лучистое» и на лицах были улыбки и веселье. Все веселились, но вот уже Владимир, Александр, Татьяна, Вика ушли спать. Время было около двух ночи, Лёшка сидел и клевал носом, уже почти засыпал, но они разлили по последней рюмке на троих и теперь пытались выпить. Никита не мешал им, просто что-то наигрывал. Иринка и Наташка сидели в палатке, высунув головы и ворча на Лёху со Славкой, что бы те шли спать. У костра оставались эта троица, Никита и Девушка, что уже сидела ближе, она как-то держалась в стороне, словно стесняясь. Анжелика дремала на плече Павла, а тот упорно сидел рядом с Никитой и подпевал ему, когда тот пел про Афганистан.
- Может, отведёшь её спать? – Кивнув на Анжелику, предложил Никита.
- Не. Она не пойдёт одна, ладно. Пойдём мы. Спасибо Ник, Как всегда ты у нас вместо магнитофона. – Он засмеялся тихонько и, разбудив Анжелику, вместе они ушли в палатку.
Тут троица, наконец, сподобилась и выпили свою дозу. У Лёшки плохо пошла и он быстрыми и большими глотками запивал водку родниковой водой, прямо из бутылки. Наташка не выдержала и, выскочив из палатки в купальнике, схватила его за ворот футболки и потащила в палатку. Похоже, Славка не хотел подобного, потому сам направился спать, где его уже ждала Иринка, правда выражение лица её не говорило ни о чём хорошем. Андрюха пошатнулся и упал на колени, по всей видимости, ему не дойти было в эту ночь до палатки и Никита, отложив гитару, поднялся и подошёл к другу.
- Пошли, хватит тебе на сегодня. – Он говорил немного вяло, но, стараясь быть убедительным.
- Нет Ник, я сам. – Ответил Андрей и, попытавшись встать, упал. Его подхватил Никита и потащил в палатку.
- Давай. Забирайся. Моё место справой стороны. – Правда, зачем он это говорил, если Андрей, рухнув бревном у входа, в ногах Сашки, сразу отключился. Хотя, бывало, что он приходил в себя и нормально укладывался, правда, на чужой матрац, но всё же.
Никита вернулся к костру и подбросил в него дров, тот сразу обнял их, принимая в свои горячие объятья пламенных рук.
Гитара издала тихий звук, словно по струнам провели тихонькой и стали слушать тихий звон. Никита подошёл к гитаре и улыбнулся девушке, что ещё раз провела по струнам тонкими пальцами.
- Ты красиво играешь, для всех. – Голос был приятный, мелодичный, располагающий к общению.
- Не знаю, я просто играю, и часто играю для себя. – Сказал он и опустился рядом на бревно, потягиваясь. – А вы не пойдёте спать?
- Почему на «вы»? – Вопросом на вопрос ответила она, давая понять, что не прочь поговорить и послушать его.
- Я со всеми так, если не знаком. Как ни странно, но нас не представили. – Он взял гитару и стал просто перебирать струны, переставляя аккорды, мелодия была случайной, так он просто создавал фон, когда не знал, что сыграть.
- Меня зовут Фиона, а тебя Никита. – Она улыбнулся и обхватив колени стала смотреть на огонь. – Вот и познакомились.
- Познакомились. Красивое имя. Фиона. – Повторил он имя так, словно вслушиваясь в каждую букву. – Я не заметил, когда вы приехали, наверное, когда я за дровами ходил.
- Да, уже темно было, поздновато добралась. – Странно тихо ответила она, словно не очень ей хотелось отвечать. – Ты опять на «вы»? Я сейчас обижусь.
- Не буду. Тебе что-нибудь сыграть? – Никита спросил и подумал, а что он ещё может сыграть.
- Сыграй, мне понравилось, как ты поёшь. И когда улыбаешься, мне нравится на тебя смотреть. – Она улыбнулась и посмотрела на Никиту странно горящим взглядом, казалось, что это не костёр отражается в её глазах, а в них горит пламя.
- Да ладно тебе, обычная улыбка. – Но он всё же смутился на миг. Но аккорд и пение струн спасли его. Он сначала что-то наигрывал, а потом тихо запел.

Я бы взял своё сердце, и зажёг его ясно,
И огонь тебе этот, в ночи подарил.
Пусть не сделал ни кто, своё сердце подарком,
Ты узнала б тогда, как тебя я любил.

И оно засияет, в твоих нежных ладошках,
Отражая красу, глубину твоих глаз.
Ты тогда, может быть, поняла б хоть немножко,
Что тебе о любви, я всю правду сказал. (с)

Еще несколько аккордов унеслось в темноту звёздной ночи, растаяли в тишине. Никита молчал, молчала и Фиона, казалось, что эта песня им обоим о чём-то напомнила, о чём-то прошедшем, но незабываемом.
- Это когда-то был афоризм, мой отец положил его на музыку, теперь и я пою его, получилась красивая песня.
- Да.
Они ещё проговорили около часу, прежде чем Никита, наконец, сказал, что пора спать. Он отложил гитару и поднялся, протягивая руку Фионе.
- Давай помогу подняться, небось уже устала сидеть на брёвнышке. – С улыбкой сказал он и, сжимая ладонь Фионы, потянул на себя, поднимая её.
- Ага. Приятной ночи и сладких снов. – Произнесла она тихо и стояла, словно в растерянности, хотя нет. Она просто ждала, когда Никита выпустит её руку.
- Ты в какой палатке то ночевать будешь?
- Ну, не думала об этом как-то, а теперь поздно. – Подняв взгляд на Никиту, произнесла она и, улыбнувшись, добавила. – Я у костра посижу, спать совсем не хочется.
- Пойдём тогда в нашу. Там есть место. Четырёхместная, ляжешь на моём месте, а то если этот Дрон очнётся, заберётся посерединке и толкаться начнёт. – Никита имел ввиду Андрея, говоря про Дрона, и Фиона поняла.
- Если не стесню. – Она сжала его ладонь тёплыми пальцами и, улыбнувшись, потянула к палатке.
- Нет. Там много места. – Он пошёл следом, прихватив гитару.
Откинув полог палатки, Никита пропустил Фиону вперёд, затем забрался сам. Положив гитару в голову, так что бы она не мешала никому, проверил Андрея, который уже лежал посредине, затем зашнуровал вход и повернулся к Фионе.
- Сладких снов.
- Сладких… - словно в полудрёме произнесла она.
Никита лёг рядом, подставив под локоть Андрея спину. Подложив руку под голову, смотрел на Фиону, стараясь разглядеть её в темноте. Спустя несколько минут, он смог различать черты лица, и только тут заметил, что она смотрит на него. Фиона тихонько коснулась его щеки кончиками пальцев и прошептала.
- Спи, не думай обо мне, такое бывает, мимолётное чувство.
Никита словно провалился в сон, глаза сами сомкнулись, сознание уносилось куда-то, но перед тем как полностью уснуть, он почувствовал, словно к его губам прикоснулись чьи-то губы, оставляя лёгкий, тёплый, едва ощутимый поцелуй.
Утром Никита проснулся почти последним, уже около десяти дня, лёжа на своём месте, закинув руки за голову. Он улыбнулся и потянулся, сначала сел, затем пробрался к выходу, в палатке он уже был один.
- Классный денёк. – Сказал он, высунув голову из палатки.
- Ага, кому классный, а кому не очень. – Славка рыскал в поисках пива, похоже, у него раскалывалась голова.
Никита выполз, улыбаясь, весёлый, довольный жизнью. Сходив к роднику, он умылся и посвежевший вернулся к костру, что дымил обёртками от конфет, от упаковок испод пачек сигарет, от пакетиков «одноразовых супов», так любя называли они супы быстрого приготовления. Проверив наличие горячей воды, которой осталось на донышке, он слил всё в кружку и сделал себе подобие чая. С берега неслись крики, походу дела, Славка тоже только встал.
- Пиво в ручье должно быть. – С улыбкой сказал Никита Славке.
- Правда что ли? – В глазах загорелся огонёк надежды.
- Я видел, когда умывался. А Фиону не видел? – Спросил Никита, надеясь, что Славка её успел застать, когда проснулся.
- Не знаю. – Буркнул он, потом что-то подумал, но не сказал ничего и пошёл к роднику.

Никита вышел на берег и смотрел, как все, кто проснулся и уже пришёл в себя, резвятся словно малые дети в море. Правда он не увидел Фионы, и, немного расстроившись, вернулся к палаткам, выпил чай, развёл костёр, и стал готовить шашлыки, иногда поедая замоченный вместе с мясом лук, который он обожал. Запах костра, а скорее шашлыка, приманил купающихся назад к лагерю, где Славка и Никита занимались приготовлением обеда. Фионы не было среди пришедших, и Никита подошёл к Вике.
- А где Фиона? – Спросил он с улыбкой, но ответ его не порадовал, а скоре ввёл в сильное недоумение.
- Какая Фиона? Ник, ты чего? До белочки напился? Вроде не так много пил. – Она засмеялась, и пошла куда-то, оставив Никиту в растерянности.
- Но… - Он больше ничего не говорил.
- Никита, ты вообще с кем вчера разговаривал? С русалками? Я просыпался ночью, ты что-то тихо там говорил, я ничего не понял, и уснул. – Сказал Володя, и тут Никите стало совсем худо.
- Так. Ладно. Проехали. – Он понял, что здесь что-то не так.
Уже к вечеру, когда начали собираться домой, он не выдержал и вышел к морю, одев свой камуфляж, он ходил по берегу, и думал, поглядывая на воду. Вдруг за спиной хрустнула ветка, и он резко обернулся. Перед ним стояла Фиона.
- Нет, я не русалка. – Тихо сказала она и отступила на шаг, когда Никита сделал шаг к ней. – Не нужно. Спасибо тебе за ночлег и заботу. Ещё спасибо за песни и общение.
- Но…
- Не говори ни чего. Просто скажи до свидания. Может, ещё встретимся.
- До свидания. – Тихо ответил Никита, он стоял, ни чего не понимая.
- Поверь, это просто мимолётное чувство. – Она, произнеся эти слова, развернулась и ушла в лес. – До свидания.
- До свидания. – Повторил он и вернулся к палаткам, уже не говоря о случившемся ни единого слова.
Лагерь был снят, и друзья отправились домой. Никита уходил последним, и у родника он обернулся, ожидая увидеть её. И увидел. Она стояла на границе леса и поляны, держа в руках чертополох. Он улыбнулся и, кивнув, махнул рукой и пошёл дальше. Мимолётное чувство? Он так не дума, хотя понимал, что она могла быть права.
- До свидания. – Повторил он, уже садясь в электричку, а лёгкое дуновение ветра, тёплое и ласковое, коснулось его щеки.

12:34 

129.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Прошло уже чертовски много времени, когда мой отец, по рассказам моем матери, приёмной матери, ушёл в лес. Эта женщина, что унесла меня на руках от убийц, ещё новорожденным воспитала и вскормила меня. Сколько же ей было тогда? Если мне сейчас двадцать пять, значит, тогда ей было что-то около двадцати, ну да, двадцать ровно. Хмм, как быстро летит время. Странно, я чувствую странное стремление жить, хотя понимаю, что я не живу. Кто я? Я сам ещё не знаю. Прошло слишком много лет, а я до сих пор не знаю. Мать не помнит точно, что произошло той ночью, да и что-то подсказывает мне, что она говорит мне не всё. Скоро день моего рождения, день, когда мне исполнится двадцать пять, ещё чуть-чуть. Я сижу в комнате, которую по праву можно было бы назвать логовом. В ней темно, занавешенные окна не пропускают солнечный свет. Они открываются мной лишь тогда, когда на небе восходит луна, не важно какая, главное луна. Сейчас там, на улице светит солнце и матушка наверное готовит что-то поесть, странно. Я отношусь к ней как к родной матери, настоящей, хоть она и открылась мне. Матушка. Она была со мной всё это время, рядом, когда мне было плохо, когда я радовался, я делился с ней всем, но мне всегда не хватало отца. А иногда, казалось, что не хватает его и ей. Странно, она никогда его больше не видела, лишь однажды, и матушка рассказывала мне о нём каждый раз, когда я просил об этом. Смотря в её глаза, виделось мне что-то другое, что-то иное, совсем из дрогой природы, не человеческой, а скорее звериной. На протяжении пяти лет, я замечаю за собой странные манеры поведения и общения, отличные от других. Недавно, я взглянул в зеркало и увидел не себя, вернее это был я, но и не я. Зверь, так, наверное, правильнее было бы сказать. Я поведал об этом матушке, и она вдруг вздрогнула. Я крепко обнял её и сказал что всё будет хорошо, но понимал, что она напугана, и этот страх я не мог не почувствовать. Тогда я понял, что жизнь моя должна скоро измениться. Шли дни, и я ждал, ждал и надеялся, сам не зная на что.
Откинувшись на спинку кресла, буквально лёжа в нём, я услышал голоса, тихие, но не от того что кто-то пытался быть не услышанным, а просто разговор был достаточно далеко. Я поднялся и, подойдя к двери, приоткрыл её. Прикрыв глаза, я уже по привычке вслушался в окружающий мир.

- Ты же знаешь что я не могу без тебя, уже давно знаешь. Ты заменила её, она в тебе словно была, но это ты, ты другая, ты не она. Но ты…- голос был мужской, немного грубоватый, но не резким.
- Что я? Ты ушёл тогда, а вот год назад пришёл ко мне, почему только год назад? Почему? – я чуточку удивился, потому что матушка говорила резко, осуждая, она злилась, а я это ещё и чувствовал. Медленно двинувшись вперёд, я продолжил слушать.
- Потому что только год назад я нашёл последнего убийцу.
- Но ты не подошёл даже ко мне. Ты посмотрел на меня с другой стороны дороги и … и ушёл… исчез… и вот опять…
- Я не мог иначе.
- Мог, должен был, я ненавижу тебя, за то, что ты далеко от меня. Понял? НЕНАВИЖУ!

Я кинулся по лестнице вниз, на кухню, где шёл разговор, потому как матушка уже кричала, я собирался остановить это, прогнать незнакомца, но опоздал. Матушка сидела за столом и плакала. Яркие огненные волосы распались по её плечам, что содрогались порой от рыданий, я никогда не видел её такой.

- Он ушёл. – Еле слышно сказала матушка и обняла меня. – Он уже не вернётся, а он мне так нужен. Я просто устала жить с ним только во снах, он мне нужен рядом, здесь, как ты сейчас, что бы мы жили семьёй, что бы мы были одна семья. А он боится причинить боль.
Я не знал что говорить матери, лишь тихонько гладил её по голове и спросил лишь одно.
- Это был мой отец?
Она не ответила, просто кивнула и, отстранившись от меня, встала и пошла к себе в комнату, но на лестнице остановилась.
- Он сказал, что скоро и тебе придётся измениться, и что вы встретитесь с ним. А я хочу, что бы мы были вместе. Всего лишь, что бы мы были все вместе. – Голос её мне показался таким уставшим, каким я никогда ещё не слышал. – Сладких снов сынок.
- Сладких снов мама. Всё будет хорошо, ты же знаешь, что по-другому быть не может.
- Знаю. – Ответила она, улыбнувшись, и ушла к себе.
Я ещё какое-то время стоял посредине кухни и не знал, что мне делать. Захотелось побежать за отцом, и вернуть его. Но куда?
Утром, я увидел матушку счастливую и светящуюся, она бывала такой, редко, но бывала. Не выдержав, я спросил её об этом, как только сели за стол.
- Что с тобой? Ты давно такой не была.
Матушка промолчала, лишь смущённо опустила взгляд и взялась за чашку с кофе. После того как кофе было выпито, она подмигнула мне и, наконец, ответил.
- Он ждёт тебя сегодня в лесу, говорит, ты сам найдёшь его, как только войдёшь в лес и почувствуешь, как меняешься.
- Меняюсь? Откуда ты знаешь? И что с тобой происходит?
- Он ждал меня, и он не сердится, он был такой… - на щеках у матери появился румянец, и я не стал уточнять, какой был отец.
- Ясно, я сегодня же пойду к нему, странно, если тот волк во снах был образ моего отца, я начинаю догадываться, о чём все наши разговоры и непонятные фразы.
Матушка улыбнулась мне и продолжила завтрак, мы ещё о чём-то говорили, но каждый раз возвращались к теме об отце, странно, я был на взводе, мне хотелось прямо сейчас кинуться в лес. Я не винил отца, что его не было со мной рядом в жизни, но ощущение, что он всегда был рядом, окутывало сознание. Вот откуда у матери были такие прекрасные воспоминания о том, как выглядит мой отец.
Я оделся, достаточно быстро, выскочил в прихожую, и встретил там матушку, что уже должна была уйти на работу, но ещё была дома.
- Ты ещё дома? – Удивлённо спросил я.
- Да, и возвращайтесь к полуночи хотя бы. Я не люблю быть совсем одна, я боюсь темноты, да ещё и грозу обещали. – Она говорила негромко, поправляя воротник моей куртки.
- Хорошо мама, я приведу его домой, и мы будем вместе. – С улыбкой сказал я и обнял матушку.
- Я знаю сынок, знаю. Просто переживаю, ты же знаешь. – Развернув меня она толкнула в спину и звонко сказала.- Ужин разогревать больше двух раз не буду.
Я засмеялся и вышел из дома, направляясь за город, в тот лес, в котором меня должен был ждать отец. Я знал, что мы вернёмся уже вдвоём домой, где будет ждать матушка, и будем жить вместе, потому что трудно быть одному.


12:52 

102.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Больше нет ни чего, ни единого вздоха.
И не хочется быть порождением Бога.
Когда жизнь превращает нас в корм для червей,
Я хочу закричать: «На костёр, не жалей».

Бог смеётся над нами и кидает нас в Ад,
Кто пытается жить, а кто умер тот в сад.
Райский сад наслажденья, с красотой пустоты.
А живущим лишь муки, ему плевать на мольбы.

Не осталось внутри ни надежд, ни любви,
Исчезая как ветер, умирают мечты.
Остаётся страданье да сердечная боль,
И глядишь в темноту, ожидая свой бой.

Раскалённым железом протыкается сердце.
И душа как ребёнок, с искалеченным тельцем.
Закричит и заплачет она немой пустотой,
Оставляя лишь пыль вместо слёз за собой.

И останется что-то, там бродить по земле,
Где не будет ни тени, ни венца на челе.
Где блуждают несчастья и вечная скорбь,
Мы с тобою идём, под барабанную дробь.

15:48 

97.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
- Казайчер! Казайчер. Казайчер. Каза…
Голос становился всё тише и тише, мальчик увидевший возвращающихся кавалеристов замолчал, когда заметил, сколько их было. От сотни возвращалось не более дюжины. Уставшие и израненные, тихо, бес песни, но с улыбками на лицах, только вот в глазах было что-то совсем другое, не жизнь, а смерть скорее наполняла их души. Одиннадцать всадников подъезжали к той деревушке, по которой проходили маршем в неизвестность совсем недавно. Мальчик, что заметил их, был подхвачен последним всадником, и усажен в седло. Он молчал, но на лице появилась улыбка, растерянная, но счастливая, он вновь в седле. Отряд въехал в деревушку и спешился у храма Всех Богов. Люди смотрели на них с чем-то похожим на сострадание и благодарность одновременно. Тот воин, что подхватил мальчишку, так же с лёгкостью опустил его на землю и спрыгнул сам. Командир прикрыл глаза и, покачнувшись, взялся за сердце, его подхватили двое воинов, что стояли рядом. Жители подходили ближе, вперёд вышел старец.
- Что принесли вы? – Голос был негромким, старческий, немного хрипловатый.
- Победу… - Ответил командир и посмотрел на старца. Лицо воина казалось серым, словно смерть накрыла его своим пепельным саваном. – Нам нужен ночлег и провизия. Но если вы откажете, мы поймём и уйдём.
Старец оглядел жителей и решил оставить выбор за ними. Он был стар и мудр, и понимал, что победа такой ценой никогда не может быть победой. Люди были в растерянности, они не знали, что будет. Страх селян, что жили почти на границе между неизвестностью и королевством, был оправдан. Годы проносились, и как уже бывало раньше, приходя из неизвестности, враг убивал тех, кто помогал. Люди молчали, опуская и отводя взгляды, кто-то что-то произнёс непонятное, то ли сочувствие, то ли упрёк. Старец сжал свой посох и, подойдя к командиру, коснулся его плеча.
- Прости сынок, вы уйдёте завтра, а затем придут они…
- Не продолжай, я понимаю, мы все понимаем. – Улыбка на его лице, мягкая и добрая оживила на миг бледность кожи. – Живите спокойно, здесь тридцать коней, мы оставляем их вам, нам трудно управиться будет с ними.
- Благодарю тебя, за это, когда выйдете за околицу, сверните не на главный тракт, а направо, по тропинке. Это всё, чем я могу отблагодарить вас. Не серчай на них, они бояться за свою жизнь, в прошлый раз…
Командир не дал договорить старцу, а кивнул и, с невероятной лёгкостью, словно взлетел в седло.
- По коням! Мы отправляемся. – Громко скомандовал командир, и воины немедля выполнили приказ и построились в походную колонну по двое.
Колонна, пять пар всадников двигались по деревне, а их провожали благодарные взгляды, и тёплые слова благословлений.
Лишь один парень, лет шестнадцати, подошёл к лошадям и с восхищением смотрел на них. Он увидел чёрного жеребца, с белой длинной гривой и, словно приворожённый, шёл к нему, не отводя взгляда. Ладони осторожно коснулись шеи жеребца, тот вздрогнул и, зафыркав, чуть отстранился. Парень сделал шаг на сближение, вновь коснулся тёплыми ладонями шеи и спины скакуна.
- Тише, тише. Я не причиню тебе вреда. – Голос был мягкий, тихий, словно певучий. Конь, ещё раз фыркнув, посмотрел на юношу и замер.
Рука скользила по тёплой спине коня, взгляд перемещался по экипировке боевого жеребца. Левая нога устремилась в стремя, уздечка в левой руке, а правая всё так же поглаживала животное. Он оттолкнулся и вскочил в седло.
- Я назову тебя Ветром, ты не против? – Парень обратился к жеребцу, склонившись вперёд и обхватывая его за шею. Конь встрепенулся и закивал. – Вот и славно.
К седлу были прикреплены щит с мечём, а позади двусторонняя седельная сумка. Что-то заставило паренька сунуть руку в одну из них. В его руках было чёрное полотнище, и когда оно волной растеклось по боку жеребца, белый меч сверкнул вновь в лучах солнца. Это было запасное знамя полка, парень выдернул жердь из ближайшего забора и, прикрепив стяг, сорвался с места, в след за всадниками. Он нагнал их, когда они сворачивали на ту самую тропинку, о которой говорил старец.
- Командир. У нас пополнение. – Произнёс воин, что казался крепче всех остальных, да и, похоже, что он единственный, кто не был ранен.
- Стойте! Стойте! – Неслось им в след.
- Ты петь умеешь!? – Прозвучало ему ответом.
Вместо ответа парень, поравнявшись с отрядом, гордо вздёрнул голову и запел.

На чужих берегах, переплетение стали и неба,
В чьих-то глазах, переплетение боли и гнева.
Эй-ох, взрезаны вихри узорами крылий,
В вое ветров, мы слышали песни последних валькирий.

Вспорото небо, и взрезаны волны драконию пастью,
Светом иль ветром, ныне пронзает звенящие снасти.
И Луна, я её ждал и любил как невесту.
Нам не до сна, мы дети богов наша участь известна.

В наших зрачках, острые грани вечного льда.
А на клыках, свежею кровью пахнет вода.
Видишь мерцание лезвий средь стонов разодранной ночи.
Слова прощания с жизнью, что стала в мгновенья короче.

Вечно в огонь, вечно над морем лететь нашей вере.
Бледные норны, шепчут на север вы в сером вы звери.
Но когда, солнца первый луч, заскользит над холодной водой,
Встречайте нас верные, мы вернулись домой.

Мы вернулись домой,
Мы вернулись домой.
Встречай своих воинов,
Мы вернулись домой.

Но на тех берегах, переплетение стали и неба.
А у мёртвых в глазах, переплетение боли и гнева,
Стали и неба, боли и гнева, светом или ветром.
На север вы в сером вы звери на север…

Когда песня закончилась, парень почувствовал на себе взгляд всех одиннадцати воинов. Ему стало не по себе, и он остановил жеребца. Остановились все. Командир подъехал к парню и оглядел его, затем перевёл взгляд на знамя и, кивнув, поехал вновь тропой, что вела к чему-то.
- Что ж, ты в отряде. Знаменосец. – Командир замер на миг и вновь двое воинов кинулись к нему. Но поднятая вверх рука остановила их.
Двенадцать всадников ехали по тропе под чёрным стягом со светлым мечом в лучах заходящего солнца.

10:58 

91.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Словно призрак, он проскользнул в свою обитель и опустившись за стол, на небольшое кресло, с высокой резной спинкой взял бумагу и чернила.

- Призрак, ты умеешь жить?
- Кажется да.
- Я так не думаю.
- А ты вообще умеешь думать?
- Я да, ты нет.
- Иногда мне кажется, что ты слишком много о себе воображаешь.
- Может и так, только я всегда предупреждаю, что я не тот, кого вы во мне видите, я всего лишь тот, кто делает так, что другие видят то, что хотят увидеть.
- И что же из этого получается.
- Беспокойство и неприятности.
- Нет, просто ты так жил, что захотел наконец увидеть сам в себе кого-то, и не смог, потому что ты уже запутался в том, кто ты.
- Да, я знаю.
- Тогда давай существовать.
- Тебя нет, ты же знаешь.
- Знаю, потому и существую.

18:09 

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Кавалерийский полк шёл маршем через деревушку, что располагалась у самого края земель северного княжества. Сверкающие серебристые доспехи привлекали внимание уже за несколько сот шагов. Детишки кинулись встречать солдат, взрослые выходили к оградам и, опираясь на плетении, смотрели на этих весёлых людей, что ехали в неизвестность. Ребятня с радостными криками провожала эту кавалькаду всадников, что с песней походным маршем пересекали деревушку. Первым ехал командир, в чёрном одеянии но с серебряной кирасой, шлем словно голова волка, а в глазах удивительное веселье, он был счастлив и весел. Неизвестно куда они шли, шли в неопределённость, но ни на одном лице не было страха, не было неуверенности, была лишь жизненная радость. Они радовались жизни, жили и были свободны, были вольными и свободными.
- Казайчер, Казайчер, Казайчер!!!! – кричала ребятня, и старались напроситься у всадников, что бы те прокатили их. Некоторым это удавалось и всадник, склонившись, подхватывал мальца и усаживал перед собой в седло. Сколько же было радости тогда в глазах этих ребятишек, да и сами они становились словно другими, что-то сильное веяло от этого полка, уверенность, гордость, стремление жить.
За командиром ехал всадник, в похожем одеянии, что и предводитель, только бес шлема. Светло-русые волосы развивались под потоками ветра. Правая рука сжимала древко с реющим на нём знаменем, чёрное с белым мечём. И тут за его спиной выехал вперёд один из воинов, ехавший в первом ряду и, поравнявшись со знаменосцем, кивнул тому и вдвоём они вдруг запели. Голоса были яркими, звонкими и громкими. И скоро их поддержал весь полк.

Ночь разметает туман, на остывшие камни
Яркими звёздами - души погибших друзей.
Вестники славы – ступени небес под ногами.
Вестники боли – пустые глаза матерей.

Буйные гривы костры по погибшим поднимут.
Что бы на миг даже ветер полуночный стих.
Пусть говорится, что мёртвые сраму ни имут.
Но вся их доля, отныне, лежит на живых.

И пока хлеб колосится на вспаханном поле.
И пока бурные реки к морям будут течь.
Не дай нам Боги забыть, как прекрасно на воле.
Не дай нам Боги забыть, как держаться за меч.

И сквозь столетия высится будут курганы.
В память тех предков и лепете малых детей.
В жилах вскипает бессмертная песня баяна.
Кровью защитников что, была пролита с ней.

Что же нам слышать дано в этой песне весенней.
Друже ответь, что же мы заслужили с тобой.
Горечь и боль наших душ уходящих в забвенье.
Звуков чужих языков, только горечь и боль.

Злая луна освещает, ночные дубравы.
Звонкая песня волков раздаётся вдали.
Там под корягами плещется ратная слава.
Ветром колышется скорбная память земли.

Полк покидал деревушку, уезжая в закат. А на окраине ещё долго стояли люди и провожали всадников, что уходили в неизвестность. Детишки грустили, но с надеждой смотрели, что воины будут возвращаться вновь, и тогда опять им удастся прокатиться хотя бы до околицы. А вдали, когда солнце почти зашло за горизонт, вдруг яркой звездой вспыхнуло что-то, отразившись словно от последнего луча, и исчезло, будто знак, что это ещё не конец. А сверкнул меч, что развевался белым серебром на знамени полка. И кто видел этот блеск, улыбнулся, словно доброму знамению, словно надежде, и кто потерял веру, вновь обрёл её.


19:22 

81.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
"Бессмертие где-то там."

Разведка просчиталась, или это была ловушка, сейчас уже всё это стало не важным. Лорд спрыгнул с чёрного жеребца, что недовольно переступал с ноги на ногу и фыркал, поводья перехватил оруженосец. К оборотню подошли трое, облачённые в сверкающие доспехи, словно серебром они переливались в лучах идущего к горизонту солнца.
- Три сотни и всего один проход между болот. Что скажешь, Транар? – Оборотень смотрел на другую сторону «Тысяча летних топей», он смотрел, как сверкают вдали доспехи южных княжеств. Знамёна, с преобладанием зелёного цвета реяли на штандартах, золотом отсвечивали серпы полумесяцев и звёзды.
- Скажу, что в этой мясорубке нам не выжить. – Старый воин, опытный, один из лучших, как на море, так и на суше. Его хриплый голос был сейчас похож на пророчество, которое и не нужно было озвучивать.
- А кто сказал, что мы должны выжить? – Оборотень говорил серьёзно, и повернувшись к своим офицерам с улыбкой произнёс. – Мы не должны, мы выживем. А кто не выживет, останется в нашей памяти. Готовьтесь, как только солнце коснётся края горизонта, мы выступаем.
Офицеры ушли к своим сотням отдавать приказания, а оборотень так и стоял у края равнины, переходящей в топи. Огромной волной двигались войска южных княжеств, и до слуха оборотня донеслись далёкие звуки арабской мелодии, разносящейся над армадой тяжёлой и в тоже время какой-то притягивающей таинственностью и тягучестью. Штандарт чёрного стяга с белым мечём, развевался на ветру за спиной оборотня. Его держал молодой парень, лет 17, он смотрел на противника, и в небесно-голубых глазах не было ни страха, ни безысходности, в нём были решимость, гордость, насмешка, а главное вера в победу. Это порадовало оборотня, он улыбнулся и вскочив на коня, принял из рук парня поводья. Взгляд карих глаз, устремлённый на парнишку, был словно отеческий, но это был всего лишь мальчишка, который увязался за оборотнем из северных земель, когда Намар служил в ордене «Красного дракона».
- Ты не боишься резни, что ждёт нас сейчас? – Намар спросил, чуть склонившись вперёд, поглаживая своего жеребца по шее.
- Нет, спросите почему? Я и сам не знаю. Верю, в то, что погибнуть нам не в этой битве. Жизнь длинная, И ты знаешь это. – Парень всегда обращался к Намару на ты, когда они были вдвоём. Оборотень по-отечески относился к парню, даже можно сказать любил его как сына. Наверное, потому, что у него не было своего, как не было и семьи. Лишь любовь, что была далеко, что была словно тайна и мечта.
- Знаю Эрхард, знаю. А что, если ты чувствуешь свою жизнь, что не здесь. А чувствуешь своё бессмертие? – Намар перевёл взгляд на приближающуюся армию. - Вот они верят в жизнь после смерти, верят, что если они погибнут в бою, то попадут в Рай, где не будут ни в чём более нуждаться.
- Пусть верят, давай поможем им в этом. Мы же сможем, а ты поможешь. А если я чувствую своё бессмертие, то значит, я буду жить вечно. Разве это плохо, жить, когда тебя уже нет? – Он широко улыбнулся и обернулся назад. Поднял штандарт и негромко сказал. – А ты веришь, что если мы погибнем, то окажемся в вечно цветущих садах Рая?
- Я? Мне туда нет дороги. Если я умру, то я умру на всегда, и мы уже не встретимся. Моя душа мертва на половину, и когда придёт день смерти, я просто исчезну.
Намар посмотрел назад, три сотни ровными рядами выходили на рубеж. Три сотни всадников, готовых умереть и дать жизнь другим. Оборотень ничего не стал говорить, он лишь одел шлем, напоминающий голову волка, серебряный, светящийся в лучах заходящего солнца и медленно двинулся вперёд. По земле пронеслась дрожь, когда войска Азнепа перешли в галоп. Кони неслись вперёд, в лучах заходящего солнца, войско всадников неслось вперёд, как идут в атаку те, кто идут в неё последний раз. Что-то было завораживающее в этом, когда войска восточных княжеств увидели приближающиеся силуэты, появляющиеся из красного заходящего солнца, оно не слепило, но оно завораживало. Музыка разносилась над топями, и громкий рёв всадников, несущихся к бессмертию.
Оборотень услышал сквозь крик голос Эрхарда и чуть повернув голову вправо увидел его, несущегося рядом с ним, держащего в руках штандарт Намара.
- Ведь оно где-то там?!!! – Вновь прокричал парень, и на его лице было удивительное веселье, радость жизни. Он не собирался умирать. Он готов был жить.
Оборотень засмеялся и, выхватив меч, что сверкнул в лучах солнца молнией, крикнул.
- Да. Бессмертие где-то там!!!

18:17 

80.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
"Улыбка ему идёт"
- Во что ты оцениваешь жизнь этого человека?
На стол легла фотография. Тёмные карие глаза светились весельем и радостью, он похоже что-то рассказывал кому-то, вернее тому, кто делал эту фотографию.
- За жизнь полную радости я не возьму ничего, лишь оплату оружия, и расходов связанных с выполнением задания, личной награды не нужно. – Рука, затянутая чёрной перчаткой сделанной из тонкой кожи, накрыла фотографию. Ещё пару секунд убийца зацепил её за уголок и поднял со стола. – Я должен задать вопрос.
- Да, конечно. – Заказчик знал, что если убийца взял заказ, то он его выполнит. А потому любой ответ не смог бы отменить сделки. – Задавай.
- За что? Ведь сейчас таких очень мало? – Убийца смотрел на фотографию неотрывно, изучая лицо цели, запоминая каждую чёрточку улыбки, морщинки на глазах, от весёлого прищура.
- За что? Не знаю, откровенно говоря не знаю точно. Просто встал утром, и захотелось убить его. Я ни когда не убивал сам и не собираюсь делать этого. Зачем, когда есть те, кто могут сделать это профессионально. Здесь адреса, где можно найти его, принеси мне его душу. Я знаю, что ты мастер в этом деле. Принеси мне душу. – На стол легла папка с другими фотографиями, картами маршрутов движения, планировками помещений. Заказчик мрачно улыбнулся, было в этой улыбки что-то затягивающее в черноту, именно в черноту, а не во тьму. Чернота и боль, тоска и ненависть.

Убийца не задал больше вопросов, он взял папку, вложил в неё первую фотографию и вышел из помещения. Его глаза казались небесно-голубыми, если бы не примесь карего, что изменяло их, придавая оттенок зелёного, но стоило выйти на улицу, и они становились голубыми. Словно небо отражалось в них, но при искусственном свете они становились карими, странное сочетание, и потому не позволяющее запомнить эти глаза, не позволяющее проникнуть в глубину этого человека, в его сознание. Не позволяли они проникнуть в его Душу. Сколько уже душ он заключил в вечный плен, запер их в маленькие камни, что носят на шее люди. Простой камень стоит гроши, по сравнению с тем в котором живёт душа. Камень обладает силой, силой души. У самого убийцы такого камня не было. А может, и был, ни кто не знал, но ходили слухи, что у него нет души, что не может убивать хладнокровно, кого скажут, тот, у кого она есть. Не сможет и сломается. А этот убивал. Он выполнял задания, заполняя камни душами, заполняя мёртвые куски душами, отдавая эти куски заказчикам. Тем, кто больше платит, тем, кто имел право, на получение такого камня. Редко выпадал случай на долю простого человека, который мог получить душу того, кого захочет. Удивительный мир, удивительное пространство мира, в котором ты и всё и ни кто. Убийца был лучшим, а правильнее было назвать его единственным. Да, он был единственным, единственным в своём роде, серым воином, бесшумным и незаметным, гремящем и каждый день на виду. Его любили и ненавидели, боялись и смеялись над ним. В нём не было ни света, ни тьмы, он был ничем и началом всего. Кто он был? Ни кто, он был просто человек. А может, нет? Его лица ни кто никогда не видел, он всегда был в маске. Он знал, что жребий не падёт на него, знал, что его никогда не закажут для камня, знал, но ждал этого.

Прошло три недели, три долгих недели наблюдения и знакомств, он знал многое об этом человеке, и понимал, что почти ничего не знает. Он был готов убить, но он не был готов заключить душу. Маска, которую он носил, стала тяготить его, ему захотелось снять её, выполнить задание, убить, но душа, как же душа? Но срок выполнения задания истекал, у убийцы оставалось всего 7 дней. Неделя, последняя, по истечению которой, он должен был убить и принести душу. Перед его каре-голубыми глазами постоянно вспыхивал контракт на убийство. Он впервые медлил. Нет, он медлил не потому, что ему было жаль цель. Нет. Проблема была в другом. Он чувствовал душу, но не понимал причин колебаний. Душа была другой, чужой.
День выполнения контракта. Убийца был готов, но сознание бунтовало. Говорило что рано, что он ошибается. Никогда ещё не было такого трудного задания, но он должен его выполнить. Цепочка из чёрвлёного золота держала маленький камушек, напоминающий сердце. Багровый цвет агата казался зловещим, ожидающим своей души, готовым впитать её и поглотить. Широкие рукава чёрного плаща скрывали ножи из воронёной стали, острые, как самурайские мечи. Убийца шёл медленно, на встречу с этим человеком, со своей целью, с жертвой жребия. Он улыбнулся на доброжелательную и тёплую улыбку, на блеск карих глаз, на тепло идущее от него и на миг остановился. В голове словно появился голос, умоляющий не делать это, и убийца заколебался, заколебался впервые. Он понял, что у него есть душа, и эта душа перед ним. Он понял, что сбывается его мечта, и понял, что мечте не суждено сбыться.
- Здравствуй. – Протянутая рука человека дружелюбна и раскрыта, бес перчаток даже в этот морозный день.
- Здравствуй. – Убийца пожал руку и почувствовал вновь своей ледяной рукой то тепло, что было в этом человеке, которое шло от него.
- Ты странный сегодня, впрочем, ты всегда был таким, странным. Ну что пошли? Скоро подойдут другие, а ты, кажется, хотел о чём-то поговорить наедине? – карие глаза сияли радостью и весельем, они словно были открыты для всех, показывали внутренний мир, говорили: «смотри на мою душу, и ты поймёшь, что она открыта».
- Зачем ты так открыт? Зачем ты позволяешь бить по ней с лёгкостью, закройся, не позволяй. – Убийца произнёс эти слова в слух, глядя в глаза жертвы, он уже ощущал, леденящий холод стали, в своих ладонях, даже через кожу перчаток.
- Потому что от меня ждут это. А ты разве не понял это? – Жертва была на удивление спокойна, и убийца понимал это, а ещё он понимал, что от него ждут того, что он должен был сделать.
-Понял.
Два чёрных ножа молниями вылетев из рукавов, вновь спрятались в них. Жертве не было больно, проникающее ранение в сердце и разрез горла, кровь впитывалась в белый шарф на шее, а серая куртка становилась багряной с левой стороны груди. Глаза медленно закрылись, и человек осел на белый снег, ноги подогнулись, и он словно присел на колени опустил голову. Последний клубочек пара устремился от тела, но не унёсся далеко, а словно втянулся в камушек, влетел в него и заставил сверкнуть не багрянцем а алым. Тёплым алым цветом. Убийца ощутил то, чего никогда не ощущал, он ощутил чужую боль, далёкую и скорбную. Он услышал вопрос, на который не мог дать овеет. Его губы лишь прошептали на странные ощущения, словно кто-то колотил по его груди кулаками, и кричал, удары были слабы, словно девичьи. И голос, что рвался в его сознании: «За что? З что?...»
- Я не знаю, теперь я ничего не знаю. – Прошептал убийца. Его рука сжала камушек и сорвала с шеи цепочку.

Этим днём он уже был далеко от своего города, он шёл на крик, на боль, на отчаянье другой души. И чем ближе он подходил, тем сильнее он ощущал это всё. Он шёл за девушкой, что брела по улице, не разбирая дороги. Её волосы развивались на ветру, руки в карманах, сапожки на высоком каблуке отсчитывали ритм, медленный и не ровный, казалось, что она вот-вот потеряет сознание, оступится и упадёт. Убийца подошёл к ней и не смог остановить её. Он шёл следом, словно преследуя, но не смотря на неё, он понимал, что смотрит не на неё а на душу, что шла рядом с ней, и он узнал эту душу. Рука сжала в кармане камушек и душа вздрогнула, вместе с ней вздрогнула и девушка. Она остановилась и медленно повернулась, её взгляд устремился в его глаза и он хотел отвести их, но не мог. Понятие что девушка разглядела в нём душу, пришло не сразу, она подошла к нему и, прикоснувшись холодной ладонью к его щеке, прошептала, и голос дрожал.
- Зачем ты убил его? Кто теперь согреет меня, прогонит мой холод? Ты чувствуешь этот лёд, ты чувствуешь эту боль?
И убийца кивнул, закрывая глаза. Он вынул руку из кармана и раскрыл ладонь перед грудью девушки. Она опустила взгляд на камушек, что сиял тёплым алым светом, от которого шло тепло.
- Вот. Он согреет тебя, согреет твои руки, согреет твою душу. Он здесь, в этом камушке.
Голос убийцы был ровный и спокойный, словно не было в нём эмоций, но, скорее всего, так и было. Камушек сиял, притягивая к себе, и убийца, открыв глаза, что стали вновь каре-голубыми, посмотрел на девушку, заглянув в её глаза. Она молчала, смотря на душу, что сейчас казалась такой ранимой и беззащитной. Убийца ждал, и ждала душа, что шла рядом с девушкой, и только тогда убийца узнал её. Это был он, он сам, эта душа была и рядом с тем, кого он убил. Рука дрогнула, когда ладонь девушки накрыла камушек, и тихий голос, нежный и приятный прошептал.
- Он согреет, но я хочу быть с ним.
Душа кивнула, и убийца хладнокровно вонзил в сердце девушки нож, быстро, она не успела даже ничего понять, лишь увидела, как падает в объятья того человека, что согревал её, и теперь он согревал её в своих объятьях, и ей было тепло. Они встретились там, где встреч не может быть. Встретились за пределами того мира, в котором жили, в котором могли и не встретиться. Её руки обвили его шею, и нежный поцелуй слил их души в одно целое, внутри каменного сердечка, что стал живым.

К вечеру следующего дня, убийца положил пустой камень, на стол заказчика.
- Что это значит? Где душа? – голос казалось сейчас сорвётся на крик, но говоривший держал эмоции. Он боялся убийцы? Может и так.
- Заказ выполнен, я свободен от своего слова. – Странно спокойный, необычно спокойный голос убийцы был наполнен весельем, которое читалось даже сквозь пелену спокойствия.
- Ты не понял, ты не принёс душу! – Крик казалось исчез в пустоте, но вот на лице убийцы появилась улыбка.
- Вы помните наш контракт? Тогда прочтите его вновь. – Улыбка осветила лицо человека, он более не был убийцей. Тёпло улыбки, веселье и радость, вот что было в нём, вот что он нашёл на последнем задании.
Заказчик с безумным взглядом прочёл строки и закричал, понимая, что души ему не видать.
- Вот именно. – Ответил человек. – Я оценил его жизнь в стоимость души. Прощайте.
Человек ушёл, оставив заказчика сидеть в кабинете, что стало с ним дальше, ему было всё равно. Выйдя на улицу, человек поцеловал девушку, что ждала его у парка, пожал руку друзьям, поприветствовал дружескими поцелуями девушек и компания пошла по улице, весело смеясь, они были счастливы, но стоила ли жизнь того, кто умер, ради этого? Судить трудно. Души больше ни кто не заключал, а тот камушек, что наполнен двумя душами, на миг осветил убийцу во время поцелуя и он получил свою мечту. Душа. То что нам дано, главное найти её, и принять. И главное, что бы души умели греть.

Женский голос, мягкий и тихий спросил бывшего убийцу, когда они смотрели фото альбом.
- А кто этот кареглазый парень? Улыбка ему идёт…

17:43 

69.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Побеждён и обезоружен, и стал рабом.
уведён он в палон, стал большим котом.
Волк подобный коту, не нужный ни кому,
Остаётся один, в этом сером миру.
Но как кот он ласкается просит тепла,
Ждёт и ласки, и нежности, и любви, и добра.
Подберите же вы, коль есть место ему,
Хоть под лестницей грязной на заднем двору.


Странные строки... родились от этой картинки и от настроения...

14:21 

63.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
Сегодня сам не свой,
Утраченный покой,
Уже не воскресить,
И остаётся жить.
И верить и любить.

Умчался ветер вдаль,
Как странно, мне не жаль.
Пусть носится по кругу,
По зеленеющему лугу,
он больше нужен другу.

Что есть там у меня внутри?
Ты лучше повтори,
Слова что слышал я,
когда болит душа моя,
Когда дрожит рука твоя.

Ты рядом, ты же знаешь,
Мой сон оберегаешь.
И чувствую я всё,
И дорование своё,
На жизнь истратил...

Прости что я не один из Богов, ни Бог и не Дьявол. Я сделал всё что мог...

02:26 

28.

"Tura perjura, secretum prodere noli!"
бывает мир, когда мы умираем сами,
хотя и знаем что живём в другом,
и в этом мире все прощаются уж с нами,
а мы Живём, Живём, Живём...

Миры Намара - оборотня в серебряной маске

главная